Дуэли на шампанском
В 1815 году русские войска, вернувшись из Парижа, принесли с собой охоту на «поэтическое вино» — ту самую привычку, которая так ярко отразится в поэзии и литературе. Особенно интересно проследить за тем, как зарождался образ шампанского в творчестве русских поэтов.
Писатель Петр Вяземский называл великое игристое вино — «книгой», которой зачитывалось все его поколение. Один из ярких представителей культуры XIX столетия и один из ближайших друзей Александра Пушкина Вяземский являл собой эдакий прообраз амбассадора шампанского. В известном стихотворении «Эперне» (Эперне — столица Шампани и штаб-квартира Moët & Chandon. — Прим. ред.), написанном как дружеское послание гусару, участнику войны 1812 года и поэту Денису Давыдову, есть такие строки: «Икалось ли тебе, Давыдов, / Когда шампанское я пил / Различных вкусов, свойств и видов, / Различных возрастов и сил. / Когда в подвалах у Моэта, / Я жадно поминал тебя, / Любя наездника-поэта, / Да и шампанское любя?»
Денис Давыдов — создатель гусарской поэзии, где гедонизм, бравада и военный дух слиты воедино. В его стихах шампанское — это всегда элемент ритуала. Его строки из «Гусарской исповеди» гремели по всей России: «Люблю разгульный шум, умов, речей пожар / И громогласные шампанского оттычки». При этом Давыдов тосковал по чистоте классики: в стихотворении «К моей пустыне» мечтал, чтобы его русское уединение располагалось «на холмах Аи» — вот тогда оно бы было «совершенно». Именно Давыдов подарит Пушкину и многим другим поэтам русский образ бутылки шампанского, рядом с которой и цыганские хоры, и гусарская вольница.
Стихотворение Петра Вяземского «Зимние карикатуры», в котором на очередном московском пиру «…осетр выносится картинно; / за ним, салфеткою спеленутую чинно, / Несут вдову Клико, согретую в руках», может служить правдивым объяснением идеи создания собственного шампанского государем Александром II. Он задумал разливать Cristal в бутылку редкого прозрачного хрустального стекла, потому что не хотел мириться с существующей традицией подачи вина на больших званых застольях. Дело в том, что название вина на «спеленутой», тщательно упакованной в тканую салфетку бутылке разобрать не было никакой возможности, поэтому кравчие-сомелье среди шумного пира могли подать что угодно.
Русский гедонизм и тогда и сейчас — явление сложное, балансирующее на грани запретного и дозволенного, карнавального и траурного. Но во всех этих проявлениях неизменна одна черта: гастрономический код для русской культуры всегда оставался культурным кодом — языком, на котором говорили о власти, любви, смерти и вечности.
Изящнее и виртуознее остальных этим кодом владел Александр Сергеевич Пушкин. Как подсчитали составители «Словаря языка Пушкина», в своих произведениях слово «пир» поэт использовал 37 раз, «вино» — 176, «шампанское» — 23, а если прибавить иносказания, такие как «поэтической Аи», «вдова Клико», «Моэта благословенное вино», счет перевалит за полсотню. Вклад Пушкина в развитие осознанного, культурного гедонизма не имеет себе равных, но это уже другая история.
